🔥1) Но как известно, народы, веками производящие вино и живущие на нём, становятся идеальными клиентами для психиатрии, потому что алкоголь, вплетённый в культуру, меняет не только поведение, но и саму нервную систему. Стоит посмотреть на них: как они громко разговаривают, жестикулируют как мельницы, и это не темперамент, а последствия постоянного «принятия на грудь», потому что алкоголь всегда ведёт к агрессии. Поэтому с Францией всё понятно: там вино — это не напиток, а социальный климат. В Германии пиво — национальный ритуал, который сочетается с тяжёлой едой вроде рульки и колбас, и это особенно опасно, потому что создаёт тяжёлый, вязкий тип поведения, помноженный на врождённый тевтонский дух и железное чинопочитание, настолько укоренившееся, что они сами его не замечают. А вот Британия — это отдельная пьеса: виски, джин и прочий алкоголь, пабы, бесконечные вечерние посиделки, огромная армия любителей пива и настолько много пьющих, что даже парламенту пришлось официально заявлять, чтобы на заседания приходили трезвыми и не пили в перерывах. Вы только посмотрите на англичанок, и даже у парламентариев одутловатые от пьянок лица — и сразу всё поймёте. И вообще, в Британии народ мало обращает внимание на одежду и еду, а вот алкоголь — это дело для них святое. Поэтому агрессивность тройки Франция–Германия–Британия неудивительна: каждая по отдельности шумная, а вместе — гремучая смесь. Но одно успокаивает: чаще всего они работают языком, а не руками, потому что страх и паранойя перебивают физическую агрессию, и даже когда происходят тяжёлые преступления, всё заканчивается лёгкой турбулентностью, после которой жизнь возвращается в привычное русло. Как, к примеру, произошло с чернокожим, который хотел отрезать голову белому. Но на это преступление, скорее всего, белые побузят и быстро успокоятся, ведь в Британии, как во Франции и той же Германии, со стороны цветных были преступления и похуже, и всё заканчивалось лёгкой турбулентностью. И вот парадокс: именно эти культуры, веками жившие на алкоголе, когда-то сами приложили руку к тому, чтобы Россия начала пить. Русские изначально не пили — это исторический факт. Первые партии крепкого зелья привезли генуэзские купцы, рассчитывая открыть новый рынок. Позже европейские торговцы и откупщики превратили это в систему, где каждый мужчина был приписан к кабаку, обязан был выпивать свою норму, а если не пил — всё равно платил. Если не мог заплатить — его секли кнутом. К середине XIX века 146 откупщиков держали в руках всю алкогольную торговлю огромной страны, взвинчивали цены, наживались на здоровье людей. И тогда крестьяне, видя, как их соседи превращаются в пьяниц, как семьи разваливаются, как хозяйства гибнут, начали давать зарок трезвости всем селом. Они ставили караулы у кабаков, штрафовали нарушителей, отказывались покупать вино и водку, и это движение охватило двенадцать губерний — от Ковно до Саратова. Люди защищали свою трезвость как честь. Когда шинкари, испугавшись, начали раздавать водку бесплатно, надеясь подсадить людей обратно, крестьяне отвечали твёрдым «не пьём». Тогда власть вмешалась: министры издали распоряжения, запрещающие трезвость, велели уничтожать решения общин, запрещали создавать общества трезвости. И именно после этого по стране прокатилась волна погромов: крестьяне громили кабаки, выливали вино на землю, освобождали арестованных, а власти бросали против них солдат, артиллерию, инвалидные команды, стреляли в толпу, арестовывали сотнями, судили по ложным показаниям кабатчиков, отправляли на каторгу, секли шпицрутенами. Всего было наказано одиннадцать тысяч человек — людей, которые просто не хотели пить. И вот теперь, спустя века, те же самые страны, которые когда-то навязывали России алкоголь, сами пережили свои исторические поражения — и с Наполеоном, и с Гитлером. После каждого поражения их общества теряли слой за слоем ту самую уверенность, которой когда-то гремели. Так всегда бывает с империями, привыкшими наступать, а не держать удар: после поражений они не собираются, а расползаются, теряют форму, превращаются в мягкую массу воспоминаний о былой силе. Нынешняя Европа — это не тот континент, который диктовал миру правила, а свалка проигравших империй, которые жмутся друг к другу, как ежи, не от любви, а от страха, потому что каждый понимает: поодиночке они давно уже ничего не решают. Они кричат не от силы, а от боли, которую сами друг другу наносят. Так что и то, о чём так договариваются наркоман с алкашами, укладывается в поговорку: ветер дует, собаки (Европа) лают, а караван (Россия) как шёл, так и идёт. Но это только моё сугубо личное мнение, а вы анализируйте события и делайте выводы сами.